?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Яков Кротов
ЧАСТНОЕ ВРЕМЯ

"Частное время", возможно, не такое удачное название, как мне казалось, когда я его придумал лет десять назад. Во-первых, оно с трудом переводимо. Во-вторых, оно всё-таки в русском языке постоянно балансирует на грани двусмысленности, - слишком близко слово "частный" как "мелкий" или, что совсем плохо, "изолированный". Главное же, есть возможная замена: "Человеческое время". Было "обезьянье время". Было Родовое время. Было Государственное время. И тогда снимаются споры о том, когда "античность" переходит в "Средневековье". О том, как синхронизировать европейскую историю с азиатской.

"СМЕРТЬ БОГА" - РОЖДЕНИЕ ЧАСТНОГО ЧЕЛОВЕКА

В конце XIX века появляется выражение "Бог умер", спустя полвека - "Автор умер". "Смерть Бога", "смерть автора", - выражения похожие, но за ними противоположные явления.

Бог до XIX века был безличным, коллективным божеством. Этот Бог убивал авторов. Ты - Матфей, но Евангелие Твоё - Божие. Ты Андрей Рублёв, но иконы твои не должны быть подписаны. Они - свыше. Человеческое творчество - лишь зыбь на поверхности Божественного океана. Бог - Творец, человек - созерцатель, смотритель, хранитель, в лучшем случае - реставратор, директор музея, директор банка, куда поступает выручка от музея.

Коллективный Бог умер. За рухнувшей декорацией обнаружился иной Бог - заказчик, клиент в мастерской человека. Бог входит к человеку и просит человека написать, построить, создать. Умер Бог безличности - родился человек, который ставит свою, личную подпись и под мистическим трактатом, и под пошлой картинкой. Нельзя сказать, что Бог умер и воскрес, ибо Бог истинный и не был никогда коллективистским божеством, и тот Бог, Который открылся личному взгляду, есть тот же Бог, который призывал апостолов, вдохновлял богословов и иконописцев. Умер не Бог - умер коллективизм. И слава Богу. Зато родилась личность, родился человек как автор своего религиозного выбора, соавтор Бога.

Людям коллективистского склада такое рождение человека как автора выбора кажется кощунством. Им всё кажется, что один Бог - автор, причём Бог такой автор, который никому не разрешает ни чёрточки приписывать к своему тексту. Человек коллективистский согласен иметь кого-то, кто будет "интерпретировать", "толковать" Бога - папу Римского, патриарха Московского - но это именно примечания к книге, ни в коем случае не авторы. Что "примечания" подчас перевешивают и перечёркивают книгу, коллективистское сознание попросто не замечает. Оно убеждено, что первым папой Римским был апостол Пётр, что первым борцом с папизмом и целибатом был апостол Павел и т.п. Всякая попытка человеческого творчества - хотя бы как выбора религии - понимается как подмена Бога-Автора, как сочинительство, выдумка, творение иллюзий, иллюзорное творчество. Возможно, эти люди по своему опыту убеждены, что человек может лишь фантазировать. Только свои фантазии они продвигают властью коллектива, от имени которого выступают. Творчество же, не подкреплённое властью коллектива, им кажется бредом. Да, возможна религиозные фантазии, как возможно графоманство. Возможно заблуждение, но возможно и творчество - таков мир авторство, в противоположность миру авторитета, где возможны либо ереси, либо ортодоксия, одинаково бесплодные и агрессивные.

Нечто прямо противоположное стоит за выражением "смерть автора". До эпохи всеобщей грамотности автор обладал огромной силой: он был не только пассивно грамотен, как всякий читатель, он был грамотен активно. Он мог сочинять, тогда как большинство других и читать не могли. Автор соединял в себе черты одновременно и правителя, издающего законы, и Бога, творящего целый мир, и владельца телевизионной компании новостей. Его тексты читали вслух, читали коллективно, сидя у огня. Читали так, как сегодня смотрят телевизор или слушают радио. Автор был богоподобен. Почему верующие и относились подозрительно ко всякому творчеству.

Всеобщая грамотность убила монополию автора. Из заоблачного творца он превратился в подёнщика. Стало понятно, как именно работает. Большинство читателей, оказалось, могут писать ничуть не хуже большинства авторов. Могут - но брезгуют. Есть занятия поинтереснее. Во всяком случае, автор текста - не самое почтенное лицо в мире, где можно быть автором изобретения, автором научного закона, автором целой политической или мировоззренческой системы. Когда книга из редкости стала чем-то, что заполоняет дом, стало очевидно сходство большинства книг. Читатель стал личностью и увидел, что автор вовсе не авторитет, не творец, из ничего производящий целые мира, но что автор - сочинитель, литератор, писатель, невозможный вне контекста культуры. В отличие от Бога, человек-автор всегда - во множестве и от множества зависит, а уж текст, который человек производит, и подавно - в контексте. Здесь, а не в религиозной сфере, обнаружилось ярко различие человека и Бога. Бог-Творец не нуждается в слушателях и читателях. Человек же нуждается. Люди не должны выдумывать Бога - это будет идолопоклонство, опошление. Читатель же обязан додумывать за автора. Человек не может сотворить даже песчинки из ничего, читатель же творит из предложенного автором свой мир, и без читателя текст умирает. Лес будет шуметь и после моей смерти, а моё сочинение окажется мёртвым уже при моей жизни, если его никто не прочтёт. Умер автор как Бог - родился читатель как автор. Впрочем, авторам это пошло только на пользу.

Общего у "смерти Бога" и "смерти автора" две черты. Во-первых, Бог и текст оказались приватизированы. Из достояния общества, государства, культуры они стали частной собственностью одного человека. Казалось бы, это делает их существование более рискованным. Но риска была много и при групповом обладании сверхценностями. Полнота же творческая только в частном порядке раскрывается. Во-вторых, на первое вышли не преданность, не ритуалы, выражающие верность и уважение, а обратная связь: и связь между Богом и верующим, и связь между автором, текстом, читателем и (возможно, самое главное) любым другим читателем. Так ведь обратная связь и есть главный признак жизни. В этом смысле неверны утверждения "Бог умер", "автор умер". Следует говорить: "религия была мертва", "автор был мёртв", ибо мертво всё, что не желает в своём величии с кем-либо общаться.

СМЕРТЬ СЮЖЕТА

В ХХ веке ещё более сократилось число промежуточных звеньев между личным миром каждого человека и миром человеческой истории. Личные взгляды, надежды, усилия миллионов людей, а не вековые традиции, не страсти отдельных людей стали причиной крушения империй, создания и распада тоталитарных государств. Значение политических лидеров не падает и даже возрастает, поскольку их решения влияют на всё большее количество людей, поскольку политике подчиняются сферы жизни, которые раньше оставались независимыми от государства. Однако, даже возросшее влияние политиков ослабляется, поскольку влияние людей, ранее составлявших анонимную «толпу», «верноподданных» возрастает ещё более.

Главным средством включения людей в жизнь своей страны, в существование человечества остаётся «просвещение» - всё большее число людей обретают знания, грамотность, умение оперировать абстрактными понятиями. Большинство людей уже не пашут землю, не пасут скот, не работают руками, а работают головой. Исчезает само противопоставление умственного и физического труда, потому что можно, наверное, найти работу, не причастную к обработке информации, можно не иметь работы, но именно в личной жизни невозможно вернуться к существованию вне информации, к «блаженному» неведению. Если не работа с информацией, то игра с нею наполняет существование человека.

Национализм, который пришёл на смену имперской «толерантности», вовсе не признак одичания. Дикий человек не знает национального, он знает лишь стадное. Национализм в его современной ипостаси есть результат роста грамотности, когда для человека язык становится рабочим орудием. Он уже ценит язык и национальное, через язык выражающееся, но ещё не умеет правильно пользоваться этим языком, делает из национального бруствер и пушку. Однако, даже такой национализм лучше «имперской толерантности», которая тоже не брезговала ни пушками, ни чем похуже, однако, не имела никаких перспектив к изменению и была абсолютно безлична. Национализм человека, который лишь приобращается к образованию, разрушителен. Однако, если приобщение не тормозится, продолжается, если оно из чисто интеллектуальной процедуры превращается в экзистенциальную, национализм словно превращается из гусеницы в бабочку, подчиняется личностному. Так ребёнок, кроткий и мирный в колыбели – лишь потому, что дубиной машет его отец, а у самого сил нет – становится хулиганом в подростковом возрасте не от дурной нравственности, а от неумения справиться с новыми возможностями – и, если всё идёт нормально, перестаёт быть хулиганом и становится бизнесменом, интеллектуалом, политиком.

ХХ век опроверг воочию древнюю пошлость: «всё менятся, кроме людей». «Человеческая природа» не может измениться, конечно, поскольку человек – единственное существо в мире, не обладающее «природой». Человеческая природа та же, что у животного, меняться она, конечно, не меняется. Но человек есть животная природа и ещё кое-что, именно и делающее человека человеком. Вот тут изменения происходят, причём с каждым веком они происходят всё быстрее. Главное изменение пока – освобождение человека от социального. Это не всегда освобождение «на деле», но всегда освобождение «в душе». Социальные последствия, впрочем, неизбежно следуют за личностными изменениями (противоположное утверждение, как доказала история ХХ века, неверно).

Неизменным осталось в ХХ веке только вскрикивание человека при виде происходящих изменений. Но это именно животная реакция, это «ах!» и более ничего. «Ах, расшатывают семью!» - говорили и о пьесах Ибсена. «Ах, извращают пол!» - говорили о женщинах, желающих стать учёными. В 1900-е годы «ахали» уже о другом – о нежелании рабочих оставаться «массой», молчаливой и бесправной. Первая Мировая война была вовсе не мировой, но она была первой войной, в которой сражающиеся ощущали себя прежде всего людьми, а уже потом солдатами. Ужасов в этой войне было не более, чем в предыдущих. Удушение фосгеном не кошмарнее выкалывания глаз. Но тысячи болгар, которых ослепил византийский император в 1018-м году, были безграмотны, не оставили воспоминаний о пережитом, психология их была, видимо, такой же безличной, полуживотной, как и психология дуболомных кондотьеров или омоновцев. Тысячи французов и англичан, переживших фосгеновые атаки в 1918-м году, имели совершенно другую психологию, которую вполне выразили Хемингуэй, Во и множество менее талантливых писателей. Они не потому решили, что война – зло, что Первая мировая была злее других войн, а потому что они были добрее, для них уже никакие политические или социальные соображения не оправдывали кошмара войны, не вытесняли его за пределы памяти.

Войны могло бы и не быть, бунт против «старшего поколения», начавшийся за полтысячелетия до убийства Сараево, всё равно продолжился бы. Это бунт не против личности отца и матери, а против безликости всякого устройства, основанного на власти, стадности, иерархизме силы. Таково изначальное – насколько хватает взгляда – состояние человеческого сообщества, и сквозь него как сквозь асфальт, взламывая корку, и растёт человек. История в таком, родовом или коллективистском обществе, пишется централизованно, пишется сверху, и сюжет жизни каждого члена такого общества подчинён общему сюжету. XIX век продвинулся в своём бунте до романов, утверждавших за отдельным человеком право на свой сюжет, определяемый не внешними нормами, а внутренними идеалами. Символами ХХ века стали романы Марселя Пруста и Джеймса Джойса (замыслы которых, разумеется, созрели задолго до Первой мировой, хотя вышли первый в 1919, а второй в 1922). В этих романах нет «героя», противостоящего «обществу». Это противостояние было бы уже пошлым.

Человек с ХХ века противостоит самому себе, своему собственному искушению представить жизнь в виде героической саги с единым сюжетом, структурированным временем, общим смыслом. Реальный человек живёт в хаотичном времени, он не «герой-одинчока», его вообще «много». Герой XIX века из себя рождал ответственность, которая в предыдущие века лежала на обществе и спускалась «членам общества». Герой ХХ века отвергает идею о том, что каждый отвечает за свои поступки. Разумеется, это воспринималось как безнравственность, общество издало очередной «Ах!». Но каждый в отдельности человек понял, что это именно так, что он так и живёт.

Сюжет жизни, ответственность человека, действительно, не существуют как часть диалога человека с внешним миром. Человек может отвечать лишь перед собой, но и тут «ответственность» - не самая точная характеристика человечности. Это всё то же мышление в понятиях авторитета, власти, силы, только загнанное внутрь. Это мышление, исключающее диалог и извращающее саму способность человека говорить. Ведь «ответ» есть прежде всего не механический отклик на какой-то запрет или предписание. «Ответ» есть способность человека слышать вопросы и отвечать на вопросы – на вопросы других людей и свои собственные. Никакой связный героический «сюжет» тут невозможен.

Жизнь оказывается не романом с завязкой, кульминаций и развязкой, а, скорее, разговорником, и человек переводит себя на миллионы языков, и сам говорит на сотнях языков. Нет "развязки", зато есть бесконечность, ибо диалог между свободными личностями окончания иметь не может. Поведение человека как человека оказывается непредсказуемым, принципиально неопределённым, свободным от каких-либо обязательств и норм. Так если в те же годы выяснилось, что непредсказуемо «поведение» элементарных частиц, то и следовало ожидать, что человек ещё более сложен и свободен, почему и творческое начало в нём бесконечно более, чем в любых частицах.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ

Время, как и пространство, не бывает свободным или порабощенным. Свобода и рабство не существуют в мире помимо человека, но через человека весь мир обязательно попадает в координаты свободы и рабства. Рабство изначально преобладает, как изначально преобладает стремление к свободе или, по крайней мере, боязнь попасть в рабство. Человек всюду подозревает рабство, и рабство становится свойством природы, почти что "естественным" в мире благодаря подозрительности человека.

Рабство есть тень, которую начинает отбрасывать человек, желающий, чтобы свобода существовала для него, но не хочет существовать для свободы. Кратчайший путь к свободе лежит через пассивное, нетворческое преображение мира в сложную сеть отношений господства и подчинения, и человек считает себя свободным лишь потому, что может дергать за эту сеть, может быть господином. Страх превратиться в раба есть, нет страха превратиться в рабовладельца.

Рабство не есть лишь подчинение человека человеку. Политическое и экономическое рабство побеждается легче природного уже потому, что человек-раб есть тоже человек, как ни пытаются господа уверить его и себя в обратном. Помыкание человека человеком побеждается прежде всего духом, не силой раба, ибо раб лишен даже тех слабых сил, которые есть у господина.

Дух человека делает рабом и природу, и природе невозможно освободиться от этого рабства. Бесконечно превосходя человека физической мощью, природа бесконечно бессильна перед человеческой страстью господствовать, ибо сама лишена ее. Только человек, поработивший природу, может ее освободить.

Человек порабощает время, боясь времени. Благочестивые или философские, религиозные или светские размышления о скоротечности времени, о всепожирающей реке времени являются мощнейшим мотором духовной жизни. Но ведь они несправедливы: время ничего не уничтожает, как ничего не уничтожает пространство. Если обрушивается храм, виновата не высота, не те сто метров, на которые вознесся его купол, не те десять веков, в течение которых этот купол возвышался. Человек умирает не от времени, он перекладывает на время собственную слабость.

Человек делает время своей собственностью, как он делает своей собственностью пространство. Превращение земли в собственность закладывает основы культуры, но только превращение времени в собственность делает культуру реальностью. И как первичная собственность всегда есть коллективная, так и первый собственник времени - коллектив: семья, племя, народ, нация. Время описывают, как описывают имущество, и грамотное описание времени есть грамота на время. Обозначить эпоху, назвать эпоху, наметить эпоху, - все это действия, подобные обозначению поля или пастбища, возведению стены и построению ворот.

Конечно, человек распоряжается пространством и временем не по чину. Своя великая правда есть у тех, кто считает собственность кражей, кто утверждает необходимость отказа от всякой собственности. Только эта правда слишком велика и, как показывает опыт двадцатого века, неподъемна. Попытка уничтожить собственность приводит лишь к тому, что собственностью продолжают распоряжаться, но теперь уже скрытно, всевозможные демагоги и тираны. Освобождение рабов приходит не через отказ от собственности, а через создание такой собственности, при которой невыгодно иметь раба.

Самое древнее, самое продолжительное порабощение времени совершалось через представление его в виде круга, в котором все вечно двигается, но двигается вечно в пределах одного цикла. Человек колесован, обречен на бесконечную и дурную повторяемость, но если бы время могло говорить, как бы оно пожаловалось на то, что вера в вечное возвращение сливает друг с другом все три измерения времени, делая каждое прошлое псевдонимом будущего, а будущее псевдонимом прошлого.

Это неразличение времени преодолевается выделением прошлого как Золотого века. Прошлое наконец-то отличается от будущего, но ценой унижения настоящего и глобального пессимизма по отношению к будущему. С христианством приходит новое деление времени, при котором настоящее становится "последним временем" - традиционное в средневековых текстах название "современности".

Жизнь в "последнем времени" не означает, что будущего вовсе нет - будущим становится вечность. Вечность - Царство Вечное, Царство Божие - становится ближе, нежели в любую другую эпоху. Слова Евангелия о том, что Царство Божие "приблизилось" (Мф 3, 2) действительно стали частью самосознания Средневековья. Дело не столько в том, что люди, как часто говорят в популярных книжках, постоянно и напряжённо ждали Страшного Суда. Напряженности такой было не так уж и много, и воспринималась она как сектантская. Ожидание Суда было вторичным по отношению к уверенности в том, что Вечность уже разлита вокруг, что настоящее уже есть лишь питательная среда для Вечности.

Если бы Средневековье слишком увлекалось символом, представляло Вечность как символическую реальность! Само настоящее под пером богословов превращалось в символ. Не столько Вечное было символическим настоящим, сколько настоящее оказывалось лишь набором символом Вечности.

Возрождение, заклеймив Средние века Средними - или даже Темными - лишь на мгновение (по меркам столетий) вернулось к идее вечного возвращения. Когда Возрождение называло себя возрождением, прикрывалось античными образами и сюжетами, оно поступало вполне по-средневековому, заменяя только Царство Небесное греко-римским прошлым, которое превращалось вечную идею. Настоящее символизировалось как воплощение Античности. Но очень быстро эта маска сбрасывается, и о настоящем говорится как о "модерности".

Странна судьба этого термина в России. У нас была модернизация, модерн и пост-модернизм, но ключевой термин оказался заменен на "Новое время". Такой сдвиг (не разрыв!) в терминах продолжал сдвиг в буквенной графике между латиницей и кириллицей, сдвиг в ширине железнодорожной колеи. Вроде бы часть одной цивилизации, но в то же время отчетливо не только нежелание Западной Европы видеть Россию в одной ячейке с собою, но и желание России, будучи в ячейке, как бы в ней все-таки одновременно и не быть.

"Модерность" есть время "модное", время реабилитированного настоящего, которое наконец-то обрело свой неповторимый "модус", "образ", "стиль". Экстаз освобождения настоящего от вечности был так велик, что сперва не заметили, как примерили на настоящее маску прошлого (и это был разумно), но потом не заметили, что суть "настоящего" оказалась в приуготовлении будущего. "Золотой век" античности переместился из прошлого в будущее, изменилось направление порабощенности, но рабство как формула отношений между прошлым и будущим осталось. Прошлое оказалось в рабстве у будущего, и это оказалось горше и вечного возвращения, и Золотого века.

Вера в прогресс приносит прошлое в жертву будущему. Это рабство времени, поскольку вся жизнь человека подчиняется будущему, но это и рабство безвременью, поскольку все измерения времени становятся лишь обслугой человечества и его мечтаний. Это порабощение назвали утопизмом именно потому, что для утопического сознания будущее есть в большей степени реальность, чем прошлое и настоящее. Вера в прогресс иррациональна, но крайне человечна в том, что она не может дождаться будущего, ей хочется знать, что где-то уже есть Утопия - будущее с нулевыми пространственными координатами.

Слово "утопия" появилось спустя уже несколько веков после того, как появилась вера в утопию, как слово "прогресс" появилось спустя несколько десятилетий после того, как начался прогрессизм. Три проекта утопии сменили друг друга на протяжении последней тысячи лет. Первая утопия - монархическая, породившая и крестовые походы, и рыцарские ордена, и абсолютистские государства. Вторая утопия - националистическая, третья - социальная. Каждая последующая поглощала предыдущую, превращая ее в навоз для своего цветения. Национальное государство не нуждается в монархе, все сословия исчезают перед лицом национального единения. Государство социального равенства делает второстепенными национальные различия.

Темп все убыстряется, один утопический проект начинается, когда другой еще не исчерпал себя. Девятнадцатый век был веком столпотворения утопий, когда еще вполне жива и по видимости господствует утопия монархическая, ее взламывает утопия национальная, и одновременно на них наезжает, подминая их под себя, утопия социальная. Наука, философия, культура, политика, - все работает на утопизм того или иного рода.

Время есть особое пространство, не четвертое измерение, а три полноценных измерения прошлого, настоящего и будущего, подобные высоте, ширине и глубине. Человек легче справиться с пространством, чем со временем, потому что в пространстве окультуривается плоть, во времени окультуривается человеческий дух.

Рабство навязывается прошлому и будущему человеку, который тем самым идет по пути наиболее легкого освоения мира. Будущее подчиняется прошлому в идее вечного возвращения, в идее Золотого века. Прошлое подчиняется будущему в утопизме, в преклонении перед прогрессом, когда одно поколения за другим приносится в жертву будущим поколениям.

Освобождение будущего приходит благодаря исчерпанности прогрессизма, благодаря победе над тоталитаризмом, в который вывливается утопизм. Эта победа достигалась такими усилиями, что человечеству некогда было задумываться о том, что придет на смену "светлому будущему". Концепции "нового средневековья", "конца времени" оказываются безрезультатными. Ограничивались плоскими политическими граничными условиями. Тем прочнее оказывается наступившая эпоха, когда будущее и прошлое освобождены от диктатата человека, уравнены в своей автономности, когда наконец, впервые, настоящее становится реальным измерением человеческой жизни.

Это эпоха отказа от коллективного порабощения времени, эпоха Частного Времени, когда частное лицо, отдельный человек защищает смысл и истину, смиряясь с тем, что другой это делает по иному проекту. Человек перестает диктовать времени и вступает в диалог с ним. Поэтому "Частное время" оказывается эпохой и полноценного межчеловеческого диалога - впервые в истории - диалога ответственного и творческого, рождающего особый стиль политики, исповедания веры, культурного творчества.

Освобождение настоящего освобождает человека от диктата прошлого и будущего. Он берет на себя иго личной свободы, которое намного тяжелее любого деспотизма, но которое несется легко, если человек не останавливается на месте, не замыкается в себе. Человек перестаёт определяться временем - возраст станровится условным понятием. "Есть возраст рая, возраст ада" (Мориц).

Вера в прогресс, несмотря на формальную внерелигиозность и даже антирелигиозность, была проявлением зачарованности, заколдованности внешним миром. Вера в прогресс наивна, ибо она не сомневается в том, что болезни - величайшее зло, что социальный мир, знания, здоровье - высшее благо, что мир закономерен, предсказуем и регулируем. Наука, однако, родившись в недрах этой наивности, постепенно расколдовывает мир. Зло, болезни, страдания окончательно теряют флёр таинственности и всесилия не потому, что они побеждены, а потому что с них сорвана маска всемогущества.

Норберт Винер указывал на то, что средневековый христианский дьявол - вовсе не христианский, а манихейский. В богословских трактатах, конечно, о сатане писали корректно, но в реальной жизни к нему относились (а многие и по сей день относятся) как к существу, равному Богу. Винер считает, что сатану адекватно описывал бл. Августин: "Он ведёт трудную борьбу, но может быть побит нашим разумом столь же основательно, как и через окропление святой водой" (Винер. 1958, с. 38).

Природа пассивно сопротивляется, она не активный противник, - вот что имел в виду Эйнштейн, называя герр Готта "утончённым, но не лукавым". Природа не меняет своих законов, когда человек их открывает. Благодаря этой верности Бога возможна наука: учёный не боится, что Бог в ответ на научные открытия изменит тактику или стратегию. Бог руководствуется лучшими намерениями, а не худшими, как спорстсмен или полководец. Винер использует сравнение дьявола с шахматистом (шахматы объединяют спорт и войну): поняв стиль игры противника, шахматист меняет свою манеру. Бог - неизменен. Поэтому возможен прогресс как победа человеческими силами над хаосом и энтропией, как создание пусть временных и изолированных, но живых островков свободы.

Эйнштейн опровергал квантовую физику шуткой: мол, Бог в карты не играет. Хорошенькое представление у физика о "внешнем мире": либо лаборатория, педантичность, расписание - либо игра в карты. Да всё главное в мире - непредсказуемые, описываемые лишь вероятностно процессы. Такова любовь. Такова любимая работа. Такова семья, даже если она нелюбима. Различие между "классической" физикой и квантовой такое же, как между средневековым христианством и современным, между механическим и органическим. Хотя консерваторы обычно именно в глубоком прошлом видят органическое, прошлое было механично в самом главном: человек был лишён свободы. Красиво смотрится восточная церемония бракосочетания, где и гостей сотни, и жених с невестой все такие органичные в своих нарядах. Но это обычно механическое соединение двух живых существ не по любви, а по сугубо материальным соображениям. Современный же брак органичнее уже в том, что стоит на сердечном влечении, и все последующие трудности этого брака, до развода включительно, это органические трудности, которые не в пример лучше механического блеска.

*

Частное Время переходит от человечества к человеку. Так в физике переходят от целого, от системы к элементу. Появляется необходимость объяснить, почему отдельный, частный элемент системы движется вовсе не в соответствии с закономерностями целого. Пока изучают "всё" - одни законы, когда начинают изучать поведение отдельной элементарной частицы - законы упраздняются. Элементарная частица может быть одновременно в двух местах, она непонятна, приходится выстраивать особую, квантовую физику для удовлетворительного описания этой частицы. Единичное оказывается сложнее и интереснее целого. Так и с человеком - любой человек сложнее и интереснее человечества как системы.

Законы морали претендовали описывать должное, но фактически они формировали должное. Реальность не описывалась, а создавалась - реальность, удобная для целого, но чрезвычайно неудобная для частного человека. Нейтрино заставляли вести себя подобно кирпичу, вот из таких кирпичей и строили здание. Неудивительно, что построечка развалилась. Она и держалась-то потому, что отдельный элемент - человек - готов к самогипнозу, готов использовать закон для самовоспитания. Готов дать пожизненный обет и, что самое кошмарное, выполняет этот обет. Впрочем, самое кошмарное другое - заставляет другого приносить обеты, и препожизненнейшие. Природа же человека уникальна, она соединяет животное (обеты, формы - это животное) и собственно человеческое. В этом смысле человек, который не клянётся в вечной любви, а просто любит от минуты к минуты в течение вечности, более человечен, чем принесший пожизненный обет ненависти и исполняющий его.

* * *

Умерла вера в прогресс как бесконечное и закономерное возрастание жизни, но появилось знание прогресса как явления случайного, эфемерного, зависящего более от человека, чем от законов природы.
Трудно сказать, когда умерла вера в прогресс. Некрологи появились после Второй мировой войны. Конечно, это не были некрологи, наоборот: авторы книг о прогрессизме сражались с верой в прогресс, разоблачали утопии, прежде всего, социальную - то есть, коммунистическую. Но вера такого рода не позволяет сражаться с собой, пока она жива. Тут начало боя есть уже и победа. Но что же приходит взамен?

Имён предлагалось несколько. Популярен был "закат Европы", но очень быстро стало ясно, что речь идет не о закате, напротив - закат прогрессизма есть восход чего-то несравненно более человечного и творческого. Очень популярно оказалось выражение Бердяева "Новое Средневековье" (это подчеркивало, что грядущая эпоха вернется к религии и преодолеет разобщенность людей выработкой солидарности нового типа). Но довольно быстро стало ясно, что попытка уйти от социального утопизма в прошлое, к цехам, корпоративизму, есть не столько "новое", сколько "возвратное Средневековье", вполне подобное по своим разрушительным последствиям возврату дурной болезни. "Новое Средневековье" дало не Оттона Великого, а Гитлера, не Ивана Калиту, а Сталина, не да Риенци, а Муссолини. Возврата к рабству прошлому или к рабству вечности быть не могло. Наконец, родилось, быстро обрело популярность и столь же быстро ее утратило выражение "конец времени" - слишком приблизительное, ибо имелся в виду конец вовсе не времени, а конец прогрессизма, вечного опрокидывания в будущее.

Впрочем, как утопизм родился намного раньше, чем появились идеологи утопизма, так и проблема замещения утопизма была решена прежде интеллектуального, рационального решения. Но именно поэтому освобождение времени совершилось не на бумаге, а в реальности. Новая эпоха наступила, но названия ей так и не нашли. Более того: вся суть новой эпохи заключается, возможно, в том, что она не торопится искать себе имени и превосходно без него обходится. А ведь известные нам человеческие культуры всегда старались дать какое-то название своему времени и предшествующим. В крайнем случае, предметом размышлений делают общество или цивилизацию, но не эпоху. Но эпоха сильнее общества и первичнее, именно потому, что для духа пространство времени важнее пространства географического или даже социального. Отдельная личность может порвать связи с обществом, и внутри каждого общества есть островки исключений, но порвать связь с временем намного труднее (если вообще возможно).

Частное Время освобождает настоящее и этим освобождает все другие измерения времени. Личное освобождено от сверхличного. Ни будущее на находится более в рабстве у прошлого Золотого века, ни прошлое не исполняет более роли навоза для светлого будущего. Это не означает развода человека и времени, время не отпускается "на волю", но со временем происходит то же, что происходит с экономическими, политическими, нравственными ценностями - оно "приватизируется", становится не общей, а частной собственностью. Не просто каждая эпоха самоценна, а восприятие времени каждым человеком самоценно.

Сила Частного Времени в том, что, как частная собственность включает в себя возможность корпоративной собственности, так приватизация времени понимает все прошлые концепции времени, принимает их как данность, спокойно относится и к тому, что в настоящем еще существует множество коллективистских концепций времени. Если личность жертвует своим частным восприятием и пониманием времени, своим правом видеть Время по-своему, в пользу видения коллективного - её воля.

Тем не менее, Частное Время есть активная и мощная реальность западной цивилизации. Оно активно, хотя и молча отказывается как от провозглашения общих положительных ценностей, так и от сарказма по отношению к общим ценностям Не запрещено провозглашать какие-то ценности. Наоборот: общество не желает иметь общее знамя, зато разрешает каждому своему члену, каждой группе размахивать какими угодно знаменами. Тем более это не эпоха отказа от идеи идеала. Идеалов больше, а не меньше, только ни один не является общеобязательным. Гуманистические идеалы становятся частным делом. Запрещено есть людей, но разрешено быть людоедом.

Частное Время есть время максимальной свободы, когда человек освободился от обязанности "идти в ногу" со временем, освободив и время от своего доминирования. Это время кажется - особенно для людей, которые еще живут в утопии или в Средневековье (а таковых много не только за географическими пределами "западной цивилизации") беззаботным и расслабленным. Но на самом деле требует от каждого человека огромного напряжения сил. Человек может и уклониться от оценки, замкнуться в частной жизни. Частное Время этому благоприятствует. Однако, Частное Время - не время частностей, а время достижения Целого частными, а не коллективными усилиями. Освобождение прошлого от будущего и освобождение будущего от прошлого ведет к неимоверному повышению нагрузки на человека. Человек не может заслоняться предками или потомками, коллективом, государством, идеей или религией. Отныне он отвечает за все сам и отвечает, что самое тяжелое, прежде всего перед собой.

История перестает быть повествованием о прошедших событиях, обращенным к тем, кто в этих событиях не участвовал - а ведь именно таково понимание истории во всех предыдущие времена. Время отныне есть обращенность человек к собственному, не к чужому прошлому, встреча с собственным, а не навязанным будущим. Еще долго хватательный рефлекс будет затмевать сущность происшедшего освобождения, свободу времени еще придется отстаивать, и жизнь и будет отстаиванием такой свободы, но главное совершилось, совершилось без плана, без пророчества, без боя. Те, кто погиб, гибли не за эту свободу, не за это освобождение. Кто мечтал, мечтал не о такой свободе. Но есть эта свобода, она подлинная, и остается человеку стать достойным своей эпохи.
promo torin_kr december 5, 2015 19:43 26
Buy for 200 tokens
Этот пост -- заказной. Меня его попросила написать одна моя хорошая знакомая, с которой мы знакомы такое количество лет. что аж страшно становится. Как говорит в таких случаях мой младший брат -- "Да ну нафиг. Столько и не живут". Живут... к сожалению. Ладно, это было лирическое…

Latest Month

April 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono