?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Трибунал
 Бриллиантовая звезда "Победы" впивалась Жукову в зоб.
 Он  отогнул обшлаг,  хмуро  оценил массивные швейцарские часы и перевел прицел  на  часового. Часовой дрогнул, как  вздетый на  кол, отражение  зала метнулось в его глазах,  плоских и металлических подобно зеркальцу дантиста. Высокая дворцовая дверь, белое с золотом, беззвучно разъехалась.
 Конвоир  отпечатал шаг. За  ним, с  вольной  выправкой,  но рефлекторно попадая в  ногу, следовал  невысокий,  худощавый,  рано лысеющий  полковник. Второй конвоир замыкал шествие.


 Они  остановились  на  светлом паркетном ромбе с  коричневыми узорами в центре  зала, против стола, закинутого  зеленым сукном.  Конвоиры застыли по сторонам.
 Жуков смотрел сквозь них секунду. Секунда протянулась долгая и тяжелая, как железная балка, сминающая плечи. И шевельнул углом рта.
 -- Почему в знаках различия? -- негромко спросил он. Под бессмысленными масками конвоиров рябью дунула тревога, внутренняя суета, паника. Правый,  в сержантских лычках, с треском ободрал плечи полковничьего мундира и швырнул, на полу тускло блеснуло.
 -- Решения суда еще не было, -- выговорил подсудимый.
 --  Молчать, -- так же негромко и равнодушно оборвал  Жуков. -- Суд  -- ну?
 Сидевший справа от  него  гулко покашлял, завел дужки очков за  большие уши, из которых торчали седые старческие пучки, и хрустнул бумагой:
 "Нарушив  воинскую присягу и служебный  долг,  --  стал он  зачитывать, по-волжски окая, -- вступил в антигосударственный заговор с  целью свержения законной  власти,  убийства  членов  высшего  руководства   страны  и  смены существующего строя. Обманом вовлек в  заговор вверенный  ему  полк, который должен был составить основную вооруженную силу заговорщиков..."
 Прокуренные моржовые  усы  лезли  ему в  рот  и нарушали  дикцию. Жуков покосился неприязненно.
 -- Мог бы подстричь, -- буркнул он.
 -- А?
 --  Хватит.  Чего неясного. Полковник, твою мать,  к тебе  один вопрос:
чего сам не шлепнулся?
 --  Виноват,  -- после паузы просипел  полковник:  голос  изменил  ему, иронии не получилось.
 --  Струсил? На  что рассчитывал?  Расстрел? Плац,  барабан,  последнее слово? С-сука. Повешу, как собаку! Приговор.
 Сидевший слева,  потея,  корябал пером  лист.  Он  утер лоб,  пошевелил губами,   встал  и  поправил   ремни,  перекрещивающие   длинную   шерстяную гимнастерку. Широкоплечий и длиннорукий, он оказался несоразмерно низок.
 "Согласно  статей  Воинского устава  двадцать три,  пункты  один,  два, четыре, семь, Уголовного кодекса пятьдесят восемь, пункты один, три, восемь, девять, десять, за измену Родине, выразившуюся... в организации вооруженного заговора  в  рядах Вооруженных  сил  с  целью убийства  высшего  руководства страны... единогласно приговорил: к высшей мере наказания -- смертной  казни с   конфискацией  имущества.  Ввиду   особой   тяжести  и  особого   цинизма преступления... могущих последствий... через повешение".
 -- Следующий, -- бросил Жуков.
 Полковник сухим ртом изобразил плевок под ноги.  Залысины его сделались серыми. Он повернулся налево кругом, сохранил равновесие  и -- спина прямая, плечи развернуты -- меж конвоем покинул зал.
 Жуков размял папиросу и закурил.
 -- Кто его на полковника представлял? Расстрелять. Два заседателя также щелкнули  портсигарами.  Левый, маршал  в  ремнях,  предупредительно  развел ладонью свои пышные  усы, которые  в  отличие от  штатского  имел смоляные и ухоженные, и с грубоватой деловитостью,  которая по отношению к старшим есть форма угодливости старых рубак, спросил:
 -- А с полком как будем?
 -- Старших офицеров -- расстрелять. Остальных -- в штрафбат.
 -- Так точно.
 Правый член  "тройки"  кивнул серебряным ежиком, обсыпал  пеплом  серый мятый костюм и снова закашлялся.
 -- Если  враг  не сдается -- его уничтожают,  -- отдышавшись, проперхал он. -- Если сдается -- тем более уничтожают.
 Низкое зимнее  солнце горизонтальным  лезвием прорубило  тучи. Подвески люстры выбросили  снопы  цветных  искр. Зайчики  вразбивку высветили роспись плафона. Обнаженная  дебелая дама, обнимающаяся с Вакхом,  выставила розовые формы. Штатский туберкулезник с трудом отвел глаза.
 Следующий двигался расслабленно и устало.  Он взбил  височки,  скрестил руки  на  груди коричневого  бархатного пиджака и выставил  ногу в обтянутой клетчатой штанине с выражением достоинства и непринужденности.
 Однако  донесся не изящный  букет парфюма, но слабое  удушливое  веяние параши, кислой баланды, немытого белья -- запах камеры, незабываемый каждым, кто удостоился однажды его нюхнуть. Он откинул голову и озвучил тишину:
 -- Пока свободою горим, пока сердца  для чести живы, мой друг,  отчизне посвятим души прек...
 Конвоир без замаха ткнул его в почку и подхватил оседающее тело.
 --  Говорить  будешь,  когда  я  прикажу, --  сказал Жуков. -- "Честь". Ну-ка, что там про его честь, ты, писатель.
 Правый заседатель булькнул гортанью и перелистал, ища место:
 "Встретив  на   Невском   у  Александровского  сада  Фаддея  Булгарина, поинтересовавшегося у него, почему народное волнение и передвижение войск  и не знает ли он, что это происходит, отвечал ему: "Шел  бы ты отсюда, Фаддей, здесь  люди умирать на площади идут". Но сам после этого, однако, на площадь не пошел,  а вернулся до угла Мойки  и зашел в кухмистерскую  Вольфа,  где и пообедал, выпил  полубутылку "Шато", после чего поехал на  извозчике  домой, где и провел с женой все время до ареста..."
 -- Тьфу, -- поморщился Жуков. -- Повесить.
 --  Я бы хотел походатайствовать, -- проокал правый и пососал  моржовый ус. -- Кондратий Федорович талантливый  поэт, он  мог бы принести  еще много пользы  нашей литературе. Союз писателей поможет. Прошу записать  мое особое мнение -- ну, выслать в Европу. Да! Для лечения. Душевной болезни. Явной.
 -- Добрый  ты, Алексей Максимович, аж  спасу  нет, --  сказал Жуков. -- Походатайствовал? И ладно. Отказать.
 -- Он  принесет литературе, -- сказал маршал  в  ремнях, -- инструкцию, как  шашки точить...  Как  там --  три  ножа с молитвой в  спину?  Точильщик хренов! Вот самые вредные -- вот эти вот  интеллигенты. Подзудят -- а сами в кусты. Пожрал, выпил -- и  домой, к  жинке под бочок. А другие за них рубай, значит, серая  кость.  Был  у меня тоже один такой... комиссар, понимаешь... ну, недолго прокомиссарил, -- он белозубо усмехнулся.
 Рылеев хрустнул пальцами. "Жена не перенесет", -- пробормотал он.
 -- Чего? Лагеря? Увести.
 Истопник  по  дуге пересек зал, стараясь  ступать  деликатно  в  мягких валенках, и, не удержав,  с грохотом  свалил березовую охапку на медный лист под высокой голландской печью. Свежо и мерзло запахло лесом.
 Бухнула петропавловская пушка. Жуков раздул ноздри.
 -- Полдень. -- Буденный потер руки и гаркнул: -- Вестовой!!!
 -- Ты не в степи, Семен, -- заметил Жуков, прочищая ухо. Звеня шпорами, вестовой установил поднос и сдернул салфетку.
 --  Степь --  это классика, -- мечтательно  отозвался Горький, дрожащей рукой принимая стопку.
 -- Ну, за победу, -- возгласил Жуков, поправляя проклятую звезду.
 -- За нашу победу, -- уточнил Буденный.
 Выпили. Выдохнули. Потянулись вилками.
 За второй Горький прожевал ком осетровой икры и заплакал.
 -- Вы даже сами  не знаете... черти драповые... какое огромное  дело вы делаете, -- всхлипнул он,  пытаясь обнять Жукова и роняя жемчужину с усов на огромный   варварский  орден,   вмонтированный   в  его   иконостас,  скорее напоминающий пестрый панцирь.
 --  Вестовой!  --  рявкнул, в свою очередь, Жуков  и  сделал  стригущее движение двумя пальцами.
 -- Так  точно, -- прогнулся вестовой, выудил  из кармана  кавалерийских галифе ножницы  и  двумя снайперскими щелканьями обкорнал плантацию классика до уставной ширины.
 Горький взглянул в подставленное зеркальце и сотрясся.
 -- Читать легче будет, -- утешил Жуков.
 -- И писать, -- добавил Буденный.
 -- По усам не текло, а в рот попало. Ха-ха-ха!
 -- А хочешь, шашкой добрею, -- предложил Буденный, нацедил из графина и подложил  классику бутерброд с жирной ветчиной.  -- Ты ешь, ешь, сало -- оно для легких полезное.
 После  перерыва ввели человека странного. Чернявый,  тонкий, быстрый  и дерганый в движениях, он напоминал муравья. Облачен он был в какой-то рваный балахон, а солнечный свет из окон образовывал в тонких всклокоченных волосах нечто в роде нимба.
 -- Муравьев-Апостол, --  догадался Горький.  -- Как же вы,  батенька, с такой-то фамилией -- и на кровопролитие решились? -- укоризненно выставил он желтый от никотина палец.
 --  В  том-то  и дело,  что  не  смогли  решиться!  --  отчаянно сказал Муравьев. -- Шампанского ночью выпьешь у девок -- так на все готов! А утром, на  трезвую голову  да по  морозу,  на  людей,  на  штыки  посмотришь  --  и понимаешь: революция -- это  ведь потом море  крови, не остановить  будет... Спросишь себя -- готов ли? А душа, душа не может...
 -- А  не можешь -- так не берись, дурак! --  стукнул Буденный  шашкой в пол. -- Либо выпей перед атакой.
 -- К апостолам, -- тяжело сострил Жуков.
 Процедуру осуждения уложили в четырнадцать минут.
 --  После  чарки  дело завсегда спорится,  -- подмигнул Буденный. Свято место, которому не  быть  пусту, занял человечек, которого Горький, накануне добравшийся в чтении по обыкновению на ночь Брокгауза и Ефрона до буквы "М", охарактеризовал как  мизерабля. --  Вот именно, -- поддержал Буденный, также разбиравшийся в карточных терминах не хуже этого интеллигента, --  мизер, а, бля, а туда же лезет.
 Уловивший французское слово, человечек с болезненной надеждой воззвал к
Горькому, торопясь и захлебываясь:
 -- Господа, я же во  всем покаялся добровольно, все показал, господа. Я был  обманут,  меня  использовали!  Я не хотел,  клянусь  честью...  клянусь Богом...  На  заседании  все насели,  все  как  один:  "Цареубийцу  придется покарать, иначе народ  не поймет. Каховский, ты сир, одинок, своим уходом из мира  ты  никого  не  обездолишь  --  тебе  выпадает  свершить  этот  подвиг самоотвержения...  -- мне  страшно вымолвить,  господа!..  --  лишить  жизни самодержца..."  Тирана,  говорят,  уничтожить --  святое дело...  "Пожертвуй собою для общества!" Но я не стал, господа, я никогда бы не смог, не смел! Я был в состоянии тяжкого душевного волнения, в аффекте, господа!
 -- Чин? -- тяжело отломил Жуков.
 -- Поручик! Обычный армейский  поручик! Жил на  жалованье, нареканий по службе  не имел. Поили  шампанским...  поддался на провокацию.  Завербовали! Французские шпионы! Я все написал, господа... Они пели "Марсельезу"!
 -- А ты?
 -- Не пел. Не пел!
 -- Отчего же? Выпил мало?
 -- У меня дурной французский, они смеялись! И слуха музыкального нет. И голоса... только командный, в юнкерском училище ставили. А  они все на меня: Пестеля  -- в главнокомандующие, Трубецкого -- в диктаторы, Рылеев  -- мозг, гением отмечен, Бестужеву войска выводить -- давай, Каховский, вноси лепту, убивай царя!
 -- Русский офицер, -- брезгливо махнул Жуков.
 -- Гад-дючья кость, -- ослепительно осклабился Буденный.
 --  Дорогой  вы мой  человек...  --  скорбно  заключил  Горький.  Жуков поворошил пухлую папку и приподнял бровь:
 --  Какой  был  военный  смысл  убивать  генерала  Милорадовича?  --  с недоумением спросил он.
 -- Солдаты  сомневаться стали, -- злобно вспомнил Каховский.  --  Герой войны, боевые ордена, раны, в атаки ходил пред строй. Его слушать стали, все могло  рухнуть!  Но я  -- я так... я не хотел... пистолет дали, и не помнил, что заряжен... я рефлекторно, господа!
 -- Генерала свалил  -- молодец, конечно... но это еще не оправдание, -- решил Буденный. -- Может, выслужиться хотел.
 -- Хоть один что-то пытался, и тот кретин, -- подвел итог Жуков.
 -- На всех поручиков генералов не напасешься, -- проокал Горький.
 -- Господа! Я дал все показания одним  из первых! Совесть жжет меня, не могу ни стоять, ни сидеть спокойно с тех пор...
 Горький покивал и продекламировал с печалью:
 -- Не могу я ни  лежать, ни стоять и ни  сидеть, надо будет посмотреть, не смогу ли я висеть.
 Жуков скупо растянул  губы. Буденный захохотал вкусно и, потянувшись за его спиной, похлопал Горького по плечу.
 -- Следующего давай.
 Бестужев-Рюмин щелкнул каблуками и доложился четко.
 Буденный поинтересовался вежливо:
 -- Вы Рюмину не родственник будете?
 Под столом  Жуков  пнул  его  генеральским ботинком  и  больно попал  в
голяшку.
 -- Так.  Время  позволяет.  Дай-ка хоть с  тобой  разберемся.  -- Жуков
откинулся в кресле. -- Ты во сколько людей вывел к месту?
 -- В половине десятого утра все стояли. На площади.
 -- Стояли, значит. На площади. Чего стояли?
 Бестужев вздохнул и потупился.
 -- Ну, и чего выстояли? Я -- спрашиваю -- чего -- ждали???!!!
 -- Своих... восставших. Мятежников то есть, -- поспешно поправился он.
 -- Кого?! Откуда ждали?!
 --  Не могу  знать. Князь Трубецкой  обещал...  Семеновский  полк,  про
лейб-кирасир еще говорили...
 -- И до скольки стояли?
 -- До четверти четвертого пополудни.
 -- А дальше что?
 -- К конно-артиллерийской полубатарее огневой припас доставили.
 -- И что?
 -- И взяли каре на картечь.
 -- И что?
 -- И... и все...
 -- Дистанция огня?
 -- Сто саженей.
 -- Досягаемость твоего ружейного огня?
 -- Сто пятьдесят саженей.
 -- Па-ачему не перебили орудийную прислугу?!
 -- Огневых припасов при себе не было.
 -- Па-ачему не было?!
 -- Утром торопились.
 -- А кавалерия где была?! -- загремел  Буденный, вступая. -- В один мах достать!  --  возбужденно  спружинил  на  полусогнутых.  --  Кого  учили  -- кавалерией не пренебрегать? Да я бы с полуэскадроном вырубил эту гниль!
 Получил еще пинок в то же больное место и кривясь сел.
 -- Почему не взяли на штык? -- продолжил Жуков.
 -- Упустили время.
 -- Почему упустили?
 -- Стояли...
 --  Чтоб у тебя хер так стоял!!!  -- взорвался Жуков и грохнул кулаком, сбив графин: звякнуло, потекло. -- Козел! Кретин! Мудак! Кто тебя, мудака, в офицеры произвел?!  Я спрашиваю --  где  учился?  Ма-ал-ча-а-ать!!! Повесить
этого лидера! Повесить!
 -- Генерал Мале, -- покашлял Горький, мысленно хваля  себя,  что так ко времени дочитал до "М", -- поднимая  восстание  против Наполеона,  сбежал из желтого дома. Из какого же дурдома, дорогой вы мой человек, сумели выбраться вы?..
 --  Семен,  пиши. За  отсутствие  плана  операции...  За  необеспечение материального снабжения операции... За полное отсутствие управления войсками в  бою,  повлекшее  срыв  операции,  и  уничтожение   противником  вверенных частей...  За   полное   служебное   несоответствие   званию   и  занимаемой должности...  Твою  мать,  да  тебя нужно было  повесить  до того,  заранее, глядишь, чего бы и вышло.
 Буденный покрылся  мелким  бисером  и  зацарапал пером.  Горький  гулко прокашлялся в платок, высморкался и утер слезы:
 --  Голубчик, а вам  солдатиков,  зря перебитых,  не жаль?  С картечной пулей  в животе  на льду корчиться -- это ведь  не комильфо...  в  смысле не комфорт. Похуже петли-то. А ведь все русские люди, вчерашние крестьяне... вы же их обманули, они вам доверились.
 -- А  нам, дворянам, только свой животик дорог. -- Буденный обрадовался поводу оторваться от письма. -- А солдатня, пушечное мясо, серая скотинка -- это нам по хер дым, не колышет.
 Жуков махнул рукой:
 -- Солдат вам бабы новых нарожают. Россия велика. Положил бы за дело -- не жалко. Операция провалена бездарно. Преступно!
 Стукнув прикладами, сменились часовые у дверей.
 Князь исхитрился  подать себя со столь глубинным скромным достоинством, что конвоиры  на миг  вообразились почетным эскортом. "Изящен,  как кларнет, причем  отчего-то  юный",  --  подумал   Горький,   озадаченный  странностью собственного сравнения.  "Эть,  трубка  клистирная",  --  засопел  Буденный.
Жуковская ассоциация же была прямой, нецензурной и краткой.
 -- Ну что... диктатор... --  он подался вперед. -- Где ж  ты был, когда пришло время диктаторствовать? В кустах?!
 -- В последний  миг осознал всю тяжесть задуманного преступления.  И не нашел  сил  свершить  его, ваше высокопревосходительство,  --  веско отвечал Трубецкой, по-военному откусывая фразы.
 -- А  почему  тогда  не  вышел  на  площадь, чтобы  остановить  людей и развести по казармам?
 -- Не имел сил взглянуть им в глаза. И нарушить данное слово.
 -- А  чего нарушил? Почему не вступил в  обязанности? Не повел людей на дворец, не арестовал царя  с семьей,  не использовал  растерянность и полное отсутствие сопротивления противника?
 -- Изменить присяге счел невозможным. -- Князь коротко склонил голову с видом благородного  сознания вины и полной за эту вину ответственности. -- Я имел честь все изложить письменно, ваше высокопревосходительство.  Показания мои приобщены к делу, там можно все прочесть.
 Позади стола  отворилась  неприметная дверца в дубовой панели, и в  ней появился  Николай.  Зеленый преображенский мундир обливал  статный  силуэт с талией, утянутой  в корсет. Он  прошелся бесшумно позади  судейских  кресел, попыхивая короткой фарфоровой трубкой.
 -- Я полагаю  -- повесить, -- заключил Жуков, обозначая затылком легкий кивок назад, в адрес верховной власти.
 --  Георгий Константинович,  -- мягким металлическим баритоном произнес император,  -- может  быть,  нам  следует  учесть чистосердечное  и глубокое раскаяние   князя  Трубецкого,  давшего  добровольно   показания   на   всех подследственных? И учесть ходатайства  ряда  известных  лиц за представителя славной  и  древней  фамилии?  Возможно  ли  смягчить  наказание?  Я  думаю,
возможно.
 Буденный  готовно отбросил  изуродованный лист и  схватил чистый. Слезы Горького просветлели, сырые кружочки расплылись на серых лацканах.    Жуков увесисто вскочил, отшвырнув ногой кресло, подошел к большой карте Санкт-Петербурга на стене и резко  раздернул на  ней полупрозрачные кисейные шторки.  Схватил  красный  карандаш  и поставил большой крест на  Петровской площади.
 --  Николай  Павлович,  -- раздраженно  бросил  он через плечо,  --  вы мешаете работать.
 Выпуклые голубые глаза Николая  ничего не отразили. Он постоял недолгое время и скрылся, бесшумно притворив за собой дверцу.
 -- Ты что, оглох?! Я сказал -- повесить! -- бешено повторил Жуков.
 Буденный поменял листы местами ловко, как наперсточник.
 --  Я  думаю,  Государь   вас   помилует,   --  посочувствовал  Горький Трубецкому, бледному после озвучивания приговора.
 -- О, благодарю  вас, сэр,  --  отвечал тот почему-то по-английски,  -- родная мать не сумела бы утешить меня лучше.
 --  Я  ему помилую,  --  тяжело  пообещал  Жуков. --  Главнокомандующий хренов. И пусть только веревка порвется!
 В  это  время  в  своем малом кабинете  Николай позвонил  в  начищенный серебряный колокольчик и приказал вошедшему с поклоном секретарю:
 -- На завтра -- подготовь на подпись указ о назначении Жукова... м-м... ну,   скажем,   командующим   Одесским   военным   округом.   --   Поднялся, продефилировал   к   окну,  пыхнул  трубочкой,   пробарабанил  пальцами   по зеленоватому венецианскому  стеклу в свинцовом переплете.  -- И,  кстати,  о назначении  следственной комиссии  по  его хищениям.  Не  много  ли  трофеев приволок  из  европ  наш  герой?  Уж  больно  крут  стал.  Пора  бы   его... равноудалить. Дальше. Где там у Горького недвижимость? На Кипре?
 -- На Капри, ваше императорское величество.
 -- Один черт. Вот пусть туда и катится. Тоже... борец за свободу слова. Еще мне только  щелкоперы государственных преступников  не защищали. Ничего, обойдется Союз  писателей  без заточек  этого  барда.  Дать  письменнику  на лекарства и пригрозить следствием.
 --  Буденный?   --  спросил  секретарь,  переламываясь  в  пояснице,  и нацелился пером.
 -- На чем он там играет? На волыне? На баяне, -- Николай поморщился. -- В ансамбль Моисеева. Да  не того! -- к старому. Пожарным  инспектором --  за неимением   кавалерии.  Как   там   у  Покрасса?  "Мы  красные  кавалеристы, трам-пам-пам!.."

promo torin_kr декабрь 5, 2015 19:43 26
Buy for 200 tokens
Этот пост -- заказной. Меня его попросила написать одна моя хорошая знакомая, с которой мы знакомы такое количество лет. что аж страшно становится. Как говорит в таких случаях мой младший брат -- "Да ну нафиг. Столько и не живут". Живут... к сожалению. Ладно, это было лирическое…

Latest Month

April 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono